из нечисти в героев массовой культуры: откуда взялись вампиры

Упырь, с которого все началось

Само слово «вампир» пришло в европейские языки из славянских. В мифологии южных славян, прежде всего народов Балкан, существовали свои представления о вампирах — мёртвых, которые возвращаются из могил и вредят живым. Так что Дракула, Эдвард Каллен и другие относительно современные вампиры в каком-то смысле действительно связаны с этим славянским фольклором — хотя между балканскими поверьями и современным образом вампира успела вырасти огромная европейская литературная традиция. Особенно сильно на него повлияли готические романы XIX века, а уже потом — кино и массовая культура. Одним из главных персонажей древних поверий был упырь — оживший покойник, который после смерти не мог окончательно покинуть мир живых. Упырями могли становиться так называемые «заложные покойники» — люди, умершие необычной или насильственной смертью. К ним относили самоубийц, колдунов, преступников и тех, кого при жизни считали особенно грешными.

Считалось, что упырь может выходить из могилы по ночам, пугать людей, пить кровь и нападать на домашний скот. Его появление также связывали с болезнями, неурожаями и другими бедствиями. Защититься от нечисти пытались с помощью специальных обрядов. Например, на могилу или порог могли насыпать мак: считалось, что упырь остановится и начнёт пересчитывать зёрна. Как пишет исследовательница Института славяноведения РАН Марина Валенцова, слово «упырь» имеет древнюю историю и встречается в разных славянских языках. При этом её происхождение до сих пор остаётся спорным: Валенцова, например, связывает происхождение слова с глаголом «пить». А вот в этимологическом словаре Макса Фасмера уже зафиксировано первое письменное упоминание слова: древнерусское имя «Упирь» встречается в «Книге пророков» в 1047 году.

Нечисть возвращается

Европейская культура постепенно переняла образ славянского упыря и сильно его переработала. Из фольклорного мертвеца он превратился в привычного нам вампира — загадочного, опасного и всё чаще привлекательного персонажа. Одним из важнейших этапов стал рассказ Джона Полидори «Вампир» 1819 года: его лорд Рутвен — уже не деревенский мертвец, а загадочный и опасный аристократ. А французский писатель Проспер Мериме в 1827 году опубликовал «Гузлу» — сборник текстов, стилизованных под балканский фольклор. Среди них были истории о вампирах и восставших мертвецах.

i

Как именно вампиры переселились из деревень в замки до конца неясно, но есть гипотеза, объясняющая аристократические черты нового образа. Её связывают с порфирией — наследственным заболеванием, некоторые формы которого вызывают светобоязнь, бледность и повреждение кожи. Сторонники этой версии считают, что болезнь могла чаще встречаться в замкнутых аристократических родах из-за близкородственных браков, а облик больных со временем мог повлиять на представление о вампирах. Эту гипотезу, в частности, популяризировал биохимик Дэвид Долфин в 1985 году, но она опровергнута медицинским сообществом. Так или иначе, в XIX веке этот образ попал в Россию и встретился здесь с собственными фольклорными корнями. В «Песнях западных славян» Александр Пушкин переработал сюжеты Мериме, а одним из персонажей цикла стал вурдалак. Так балканские представления о вампирах и оборотнях вошли в русскую литературную традицию.

i

Поворотом стал «Упырь» Алексея Константиновича Толстого, опубликованный в 1841 году. В повести европейская готика встречается с русским фольклором: балы, дворянские дома и светское общество становятся декорациями для истории об упырях. Ещё раньше, в 1839 году, он написал «Семью вурдалака» — историю о вампире, который возвращается в сербскую деревню и превращает в нечисть собственных родственников. Одновременно образы нечисти и вампиров появляются и у других русских писателей — например, у Николая Гоголя в «Вие» и Ивана Тургенева в «Призраках». Так европейский вампир постепенно становится частью русской литературы, соединяясь с местными представлениями о нечистой силе.

От чудовища к кумиру

В конце XIX века вампир получил образ, во многом определивший его дальнейшую судьбу. В 1897 году Брэм Стокер опубликовал роман «Дракула» — историю трансильванского графа, питающегося кровью. Имя героя писатель позаимствовал у Влада III Цепеша, правителя Валахии XV века, однако сам образ Дракулы сложился под влиянием более широкой готической традиции и лишь частично связан с реальной биографией Влада. Уже в 1922 году появился «Носферату» Фридриха Вильгельма Мурнау — один из первых и самых влиятельных фильмов о вампирах. Его граф Орлок был полной противоположностью элегантному Дракуле: худое трупоподобное существо с длинными пальцами и крысиными зубами. В 1931 году «Дракула» Тода Браунинга с Белой Лугоши закрепил другой образ — обаятельного и загадочного аристократа.

Литература тоже меняла образ вампира. В XX веке «Я — легенда» Ричарда Мэтисона предложила почти научное объяснение вампиризма, а «Интервью с вампиром» Энн Райс превратило вампира в сложного, рефлексирующего героя со своими желаниями и моральными конфликтами. В «Жребии Салема» Стивена Кинга, напротив, он вновь предстал пугающим хищником. К концу XX века вампир мог быть чудовищем, аристократом, любовником или трагическим героем. Это отражали и фильмы — от «Носферату — призрака ночи» и «Голода» до «Пропащих ребят» и «Дракулы Брэма Стокера». Вампир постепенно вышел за пределы хоррора и освоил романтическую драму, комедию и другие жанры. В XXI веке эта трансформация продолжилась. В «Сумерках» Стефани Майер вампир окончательно становится романтическим героем: Эдвард Каллен живёт среди людей и пытается сопротивляться своим инстинктам. «Дневники вампира» и «Настоящая кровь» развили эту тенденцию, превратив вампира в героя любовных и подростковых драм.

Вампир в большом городе

В отличие от западной культуры, где вампир стал одним из главных образов готики и массовой культуры, в России он так и не получил такой популярности. Яркие примеры скорее остаются исключением, причём большинство из них появились уже в XXI веке. Возможно, это связано с самой природой образа. В европейской культуре вампира часто связывали с аристократией и богатыми людьми, которые аллегорически «пили кровь» у остальных слоёв общества. В России такая метафора долго работала слабее: капитализм пришёл сравнительно поздно и был надолго прерван советским периодом. Поэтому вампир не стал таким же устойчивым образом социальной критики. Но вот уже после распада СССР образ вампира вернулся в культуру вместе с капитализмом. Причем, если древние вампиры обитали в деревнях, на кладбищах и в отдельных замках, то современные перебрались в мегаполисы. Здесь они питаются уже не кровью обычных людей, а словно высасывают энергию из самого города — его жителей, ритма жизни, власти, денег и бесконечного движения. Москва и Петербург в этом смысле дают совершенно разные декорации для вампирских историй, и у каждого города есть свои интересные примеры. В «Караморе» Петербург оказывается центром альтернативной истории Российской империи, где вампиры существуют среди людей уже много веков. Они образуют тайную элиту, в которую входят представители аристократии и известные исторические фигуры, а заодно влияют на политику и общественную жизнь страны.

i

В «Ночном дозоре» и «Дневном дозоре» Сергея Лукьяненко вампир уже полностью адаптируется к современной Москве. Он живёт в обычной квартире, ездит в метро, ходит по тем же улицам, что и обычные люди, и существует внутри огромного мегаполиса практически незаметно. Но у привычной Москвы есть второй, скрытый слой — мир Иных, где вампиры и другие сверхъестественные существа живут по своим правилам. Поэтому город здесь оказывается буквально двухуровневым: один видят все, а другой существует прямо поверх него.

У Виктора Пелевина в «Empire V» и «Бэтмане Аполло» вампир окончательно превращается в часть современной экономической системы. Здесь вампиры находятся на вершине социальной иерархии и управляют человеческими желаниями, потреблением и представлениями о статусе. Люди сами производят то, чем потом питаются вампиры, даже не осознавая этого. Москва поэтому превращается в огромный механизм, который постоянно генерирует деньги, желания и энергию — и всё это оказывается ресурсом для тех, кто находится наверху. Но современные российские вампиры живут не только в мегаполисах. В сериале «Вампиры средней полосы» они обитают в Смоленске и ведут вполне обычную провинциальную жизнь, а в «Пищеблоке» оказываются в советском пионерском лагере на Волге летом 1980 года. Интересно, что в российской культуре образ вампира таким образом делает своеобразный круг: пройдя через европейскую готику, литературу и массовую культуру, он возвращается к своим фольклорным истокам — к провинции и локальным историям о нечисти.